Коллекционер от сердца, влюбленный в XX век

Александр Добровинский известен в мире коллекци - онеров не только как человек, собравший несколько крупных и уникальных коллекций произведений искусства, но и как человек, открывший и сохранивший для потомков интересные свидетельства и творения XX века.

Александр рассказал о коллекциях, коллекционерах, открытиях, продажах, а также спасении и сохранении художественных произведений и документов, иллюстрирующих прошлый век.

— Собирательством я начал заниматься в 12 лет. Это были марки. В этом возрасте я заработал первые деньги и по праву могу сказать, что стал коллекционером, потому что для этого хобби нужны деньги. С тех пор в разные периоды жизни у меня были разные коллекции. Но все их объединял XX век. Лишь одна коллекция собиралась от интереса излома XIX и XX веков. А так я дитя XX века, в нём родился, его люблю, и он мне интересен.

— Это и хобби, и работа, и страсть. Любое коллекционирование зиждется на трех китах. Во-первых, необходим инстинкт охотника, надо найти вещь. Вот, почему большинство крупных коллекционеров мужчины. Если женщина собирает коллекцию, то в ней обязательно есть мужское начало. Во-вторых, важен инстинкт исследователя. Надо не просто найти вещь, необходимо понять провенанс, дать ей классификацию. Для этого надо стать специалистом в той или иной области. В-третьих, необходим инстинкт показушника. Практически все коллекционеры нуждаются в демонстрации коллекции друзьям и на выставке. Гобсеки есть в нашем мире, но очень редко встречаются.

— Ограничиваю временем: мне интересен XX век. Для меня коллекции делятся на сложные и простые. Например, коллекция плакатов и афиш сложная. У меня их около 3000, такое количество невозможно выставить. В офисе висит 150 плакатов и афиш, дома 300, ещё 200 на даче, а всё остальные приходится складировать. Лишь на выставках могу продемонстрировать большую часть своих шедевров. С книгами, фотографиями, агитлаком и агиткостью легче, они занимают меньше пространства. Совсем мало места требуется последней коллекции – это агитационные драгоценности 20-30-х годов прошлого века. Их стал собирать пять лет назад.

— Одновременно. Были моменты, когда я продавал свои собрания, и это давало возможность приобретать другие вещи. Но никогда не было, что в этом году я покупаю только книги и не покупаю фотографии. Это невозможно.

Это произошло случайно. Я, как большинство, даже не знал о существовании агитлака. Но я тот, кто покупает глазами и сердцем. Вы же знаете, что есть коллекционеры, покупающие ушами, а есть покупающие глазами. Покупать ушами — это покупать в ожидании роста цен или так называемых «Голубых фишек». Например, я слышал, Пикассо дорогой и будет расти, поэтому я его покупаю. Покупать глазами и сердцем — приобретать то, что нравится. Вот мне нравится Пименов, и вот он висит перед вами. Но вернёмся к агитлаку. В силу обстоятельств я всегда разбирался в иконах. Никогда не собирал, но прилично ориентируюсь в школах, времени написания и, конечно, в сюжетах. По этой причине однажды в антикварной лавке Италии я заметил необычную вещь и не смог пройти мимо.

Это была русская шкатулка с понятным мне сюжетом Благовещенья, но вместо привычных героев на ней красовался красноармеец и сестра милосердия. Всё остальное соответствовало привычному сюжету, даже что-то типа голгофы было. Я спросил у хозяина, что это. И получил ответ — «иностранщина».

Я купил шкатулку и понёс её в наш Музей декоративно-прикладного искусства на Делегатской. Меня там все знали и сказали, что эта вещь мне не нужна. Вот тут-то всё и началось.

Оказалось, шкатулка родом из Палеха. В революции в любой коллекции икон должна быть хоть одна доска из Палеха. Обычно это икона с миниатюрой святых – так называемого «праздника». Палехская школа иконописи была лучшей в мире. Но когда свершилась революция, рынок икон упал. Художники остались без работы. А что делает русский художник, когда работы нет? Он пьёт. И палехские художники пили где-то до 1922 или 1923 года, пока к ним не приехал человек из комиссариата культуры по фамилии Каменский. Приехал он с неизвестной нам уже целью, но утром к нему пришли палешане и предложили за бутылку нарисовать портрет. Каменский попросил показать мастеров их работы. В результате родилась идея писать красные иконы. Что такое красные иконы? Это иконы на революционные сюжеты, которые писались без религиозных канонов, но с сохранением техники и сюжета. ПаИз личного архива Александра Добровинского. лехские мастера иначе писать просто не умели. Так появились миниатюры, вместо въезда Иисуса Христа в Иерусалим - въезд Владимира Ильича в революционный Петроград, житие Молотова и т. п. Сюжеты были новы и не новы одновременно, но манера написания была старой: у Ленина, Молотова и других героев были тонкие персты, тонкие ножки, выписанные лики мученников. Советская власть закупала эти работы и отправляла на экспорт. Так демонстрировалось всему миру, что бывший загнанный художник переквалифицировался и прекрасно работает в новом государстве. Было много смешных моментов. Например, власть заказывала работы для красных уголков на тему счастья советских детей. И рождались шедевры, где в комнате наподобие читальни висели лампады у портретов Ленина и Троцкого сидели дети в кафтанчиках и кружевных жабо. Мастера изображали советских школьников в образе дворянских детей. Это было довольно забавно. Агитлак (кстати, это название придумал я) Палех делал до 1937 года пока в газете «Правда» не была опубликована разгромная статья, что всё это не искусство, а насмешка над святым, над образами Ленина и Сталина. И это был приговор как агитлаку, так и художникам. Всё закончилось в одночасье. Вот, почему в музеи агитлак еще долго не брали.

Конечно, я бросился на поиски агитлака и обнаружил, что 80% предметов, интересующих меня, находятся на Западе. В России бродили лишь 20% работ, которые были в своё время подарками. Мне повезло быть первым и собрать сливки. Потом появились конкуренты и другие хорошие коллекции. Однажды у меня в гостях был посол Италии в Москве вместе с женой. Они впервые увидели агитлак и пришли в восторг. Охали, ахали и спросили разрешения рассказать о коллекции министру культуры Италии. А через 2-3 месяца я получил официальное письмо от министерства культуры Италии с предложением организовать выставку агитационной лаковой миниатюры у них. Моя коллекция выставлялась во Флоренции, Венеции, Риме, Милане, Генуи и Неаполе. А потом меня вызвали в посольство и наградили орденом за открытие в культуре и культурологии XX века. И это действительно так. Ведь мне представилось открыть миру агитлак. Позже в Италии вышла книга по мотивам выставки. Потом я её переиздал в России. Книга удачная, но пока она издавалась, коллекция эволюционировала. Сегодня у меня предметов в два раза больше, чем опубликовано. Пока книга публиковалась, я совершенно случайно стал собирать новую коллекцию. Как обычно, натолкнулся на интересную вещь в антикварном магазине. Дело было в Москве, и нашёл я портсигар из кости, у которого на одной стороне был красноармеец с собакой на фоне леса, на другой — слон на фоне гор. Это странное сочетание меня привлекло. Я купил портсигар и стал выяснять. Оказалось, слон непростой. Он обозначал аббревиатуру СЛОН, то есть Соловецкий лагерь особого назначения. Так началась моя любимая коллекция агиткости.

— У коллекционера любимый предмет всегда последний. Он им ещё не наигрался, а к остальным привык. Я люблю все экспонаты. Они редкие, значимые, ценные. Но держит меня всегда последний.

— Это правда. Всё сообщество коллекционеров это признает.

— Это обычная история, как для частных коллекционеров, так и для музеев. Мне повезло. Я спас для страны уни - кальные вещи. Например, архив Любови Петровны Орловой и Григория Васильевича Александрова, который должен был быть распродан, и их дачу. Так случилось, что внука Григория Васильевича я знал с детства. И когда Гри - ша стал продавать дачу и распродавать архив, я приехал к нему и всё выкупил. Если б не я, архив никогда бы не был уже це - лостным. Всё бы разошлось. Сегодня архив больше, чем был изначально. Некоторые вещи из архива были проданы или украдены в трудные для внука Александрова годы, поэтому я его пополняю, покупая абсолютно всё, что связано с этой семьёй. Архив издаётся. Будет 12 томов. За вещами из этой коллекции ко мне обращаются выставки. Например, во Франции в Центре Помпиду была выставка, посвященная Эйзенштейну. У меня попросили для неё 147 предметов. Это была половина почти выставки. В 2017 году в 100-летний юбилей революции Эрмитаж попросил у меня экспонаты, связанные с фильмом Эйзен - штейна и Александрова «Октябрь». За сохранение архива орден мне не дали. Супруга шутит – говорит: времена сейчас хорошие – скажи «спасибо», что не отняли. Но главное — архив сохранён и публикуется. Коллекция активно живёт и выставляется. Сам же я читаю лекции.

— Не очень. Инвестиционная со - ставляющая есть, когда вкладываешь деньги в то, что можешь продать. А мне это неинтересно. Невозможно продать архив Орловой и Александрова. Не знаю кому продавать такое, да и сам не хочу. Наверное, я мог бы купить небольшую нефтяную компанию на сумму, затраченную на коллекции. Но о чём бы мы разговаривали? О цене барреля? Это скучно. За свою жизнь я продал три коллекции. Каждая продалась порядка на два-три дороже, чем я затратил. Но я с ними жил, их любил, никогда не воспри - нимал как предмет, который продам за столько-то.

— Так сложились обстоятельства. Коллекцию полковых знаков продал, потому что на рынке стали появляться подделки, которые я не мог отличить. А ведь глаз у меня был намётан. Эту коллекцию я стал собирать заграницей, где прожил 20 лет. Знал все знаки, знал уникальные, которых в мире 2-3, максимум пять. Их было невозможно найти, и вдруг на рынке за неделю предлагают штук пять с разных сторон. Сначала я купил пару таких знаков. А потом задумался и понял - это невозможно. Подделки могли испортить мою коллекцию, которую я покупал у детей и внуков эмигрантов или бывших чекистов, к которым ордера попадали после обысков. И тогда я решил продать собра - ние на Сотби. Коллекция ушла за колоссальные деньги. Были неожиданные для меня рекорды. Так, один знак, купленный за 300 долларов, ушёл за 150 тысяч. Была у меня и очень красивая коллекция опиумных трубок. Я стал её собирать, путешествуя по Юго-Восточной Азии. Азиаты курили опиум обычными бамбуковыми трубками, а колонизаторы заказывали себе трубки красивые у юве - лиров. Были экземпляры, отделанные серебром, с полудрагоценными камнями и даже драгоценными. Я покупал их за копейки. В результате насобирал трубок 800. Коллекция была в парижской квартире и всегда привлекала гостей. А когда вышел фильм «Однажды в Америке», где и в начале, и в конце герой курит опиум, то интерес к трубкам вырос. Мне позвонил знакомый, работавший на аукционе Кристис и предложил выставить коллекцию на торги. В результате, она ушла в соотношении 1 к 1000. Я был потрясен.

Когда я вернулся в Союз, то в антикварных меня привлёк советский фарфор. Эти статуэтки никто не покупал, считая мещанством. Я же смотрел на них другими глазами. Стал покупать, получилась большая коллекция, которая выселяла нас из квартиры. Когда поступило предложение о продаже, я согласился. Фарфор ушёл в частные руки. Остальные коллекции продавать не планирую. Но после меня дети, скорее всего, всё продадут. Коллекции, которые хочу оставить людям, завещал государству. Например, ему завещан архив Орловой и Александрова и кое-что другое.

— Надо смотреть на истоки. Советский фарфор истоками шел от царского фарфора. Его правильнее называть русским фарфором советского периода. У фарфора Allach таких истоков нет. Конечно, до гитлеровского фарфора существовал великолепный немецкий фарфор 18 и 19 века. Но советский агитфарфор появился в 20-е годы на фоне той свободы, которая у нас царила. Он был острее, чем любой фарфор в мире. Он не был призван притянуть покупателя, продать ему что-то. Он должен был остановить человека, привлечь его внимание, шокировать. И вот из этой задачи и свободы появились гениальные вещи, которые на Западе невозможны. До 1935 года наше искусство, и фарфор в том числе, не популяризовало нового человека. Это отдельно стоящее искусство. Авангард, которого больше нигде не было. В 30-е годы авангард у нас стал криминалом, и появился соцреализм, посвященный новому человеку. Вот тут сходство с немецким искусством этого же времени есть. В Германии иное искусство было объявлено дегенеративным и уничтожалось. В СССР такого не было, у нас ничего не сжигали. Но в общем в 30-е годы и у нас, и в Германии искусство было направлено на нового человека.